![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
greenfree2002Что такое культурное наследие иммигрантов? Приблизительно говоря, это совокупность культурных кодов, присущих культуре страны исхода, которые человек привез с собой в страну иммиграции.
В эпоху, когда в США господствовала идеология Плавильного Котла, предполагалось, что иммигранты должны отказаться от прежних культурных кодов и принять – пусть даже и во втором поколении – культурные коды Американской нации. Это до сих пор необходимо, чтобы почувствовать себя своим в американском обществе*. Однако, в академической сфере теперь появилась обратная тенденция – стремление сохранить наследие иммигрантов.
Что для этого нужно? Прежде всего, понять, что же именно мы хотим сохранить. Хотя бы приблизительно каталогизировать эти коды. Так, скажем, для выходцев из СССР среди них: запрет на хождение по дому в обуви, горячий (а не холодный) чай-кофе, электрочайник вместо кухонного бойлера, неприемлемость стукачества, страх перед полицией, нежелательность жизни в долг. В каждой культуре – что-то свое. Чтобы представить хотя бы самые базовые коды для каждой культуры, можно спрашивать представителей культур напрямую, а можно смотреть на отражение этих кодов в литературе, написанной авторами-иммигрантами.
Далее, для беспристрастного рассмотрения нужно осознать, что ни один из элементов культурного наследия не является лучше другого (да, не-стучать на соседа, оставившего дома в одиночестве восьмилетнего сына, – ничем не хуже, чем настучать). Это может стать проблемой: коды выходцев из патриархальных сообществ могут конфликтовать с принятой в западном обществе идеологией. «Не жалей розги для сына своего»** – вполне себе наследие еврейского народа. Значит, нужно понять, какое наследие мы хотим сохранить, а какое – нет. Мы не можем сказать: то, которое соответствует западным ценностям, потому что и они меняются: недоверчивое отношение к ЛГБТ и шутки на эту тему еще недавно было частью культурных кодов американского общества и не противоречило западным ценностям, так же как и отвращение к аборту.
С этого момента мы начинаем подвергать себя само-цензуре, а исследуемый материал – оценке. Вот это – наследие, а вот это – пережитки темных веков, о которых не принято говорить. Эту само-цензуру нужно, по крайней мере, отрефлексировать. Мы должны понимать, что находимся под воздействием определенной идеологии. Нужно понять те идеологические проблемы, которые могут быть вызовом для нашей цели – сохранения наследия иммигрантов. Нужно понять, как сама эта идеология и само-цензурирование являются частью культурного кода, присущего нам самим. Может оказаться, что добровольная само-цензура является частью наследия большинства обществ мира, и западный мир тут не свободное исключение; более того, это – одна из немногих общих площадок для взаимопонимания и культурного взаимодействия. Ведь при общении с выходцами из других культур нам важно понять не только «о чем мы можем поговорить», но и, что более важно, «какие темы нельзя затрагивать».
Все эти сложные взаимоотношения между культурными кодами отражаются в литературе писателей-мигрантов. Более того, каждый роман – это концентрированное вместилище культурных кодов; мигрантский роман – он вообще ни о чем другом, как только об этом. И если читать его, не стараясь «понять» с точки зрения своей культуры, а обращая внимание на моменты «непонимания» - можно как выявить элементы этого пресловутого культурного наследия, так и увидеть причины и характер несоответствия между ценностями культуры страны исхода и хост-страны.
Потому что, (несмотря на стремление к безоценочности в академическом дискурсе), различия в культурных кодах разных обществ – это во многих случаях вопрос ценностей этих обществ.
.
В эпоху, когда в США господствовала идеология Плавильного Котла, предполагалось, что иммигранты должны отказаться от прежних культурных кодов и принять – пусть даже и во втором поколении – культурные коды Американской нации. Это до сих пор необходимо, чтобы почувствовать себя своим в американском обществе*. Однако, в академической сфере теперь появилась обратная тенденция – стремление сохранить наследие иммигрантов.
Что для этого нужно? Прежде всего, понять, что же именно мы хотим сохранить. Хотя бы приблизительно каталогизировать эти коды. Так, скажем, для выходцев из СССР среди них: запрет на хождение по дому в обуви, горячий (а не холодный) чай-кофе, электрочайник вместо кухонного бойлера, неприемлемость стукачества, страх перед полицией, нежелательность жизни в долг. В каждой культуре – что-то свое. Чтобы представить хотя бы самые базовые коды для каждой культуры, можно спрашивать представителей культур напрямую, а можно смотреть на отражение этих кодов в литературе, написанной авторами-иммигрантами.
Далее, для беспристрастного рассмотрения нужно осознать, что ни один из элементов культурного наследия не является лучше другого (да, не-стучать на соседа, оставившего дома в одиночестве восьмилетнего сына, – ничем не хуже, чем настучать). Это может стать проблемой: коды выходцев из патриархальных сообществ могут конфликтовать с принятой в западном обществе идеологией. «Не жалей розги для сына своего»** – вполне себе наследие еврейского народа. Значит, нужно понять, какое наследие мы хотим сохранить, а какое – нет. Мы не можем сказать: то, которое соответствует западным ценностям, потому что и они меняются: недоверчивое отношение к ЛГБТ и шутки на эту тему еще недавно было частью культурных кодов американского общества и не противоречило западным ценностям, так же как и отвращение к аборту.
С этого момента мы начинаем подвергать себя само-цензуре, а исследуемый материал – оценке. Вот это – наследие, а вот это – пережитки темных веков, о которых не принято говорить. Эту само-цензуру нужно, по крайней мере, отрефлексировать. Мы должны понимать, что находимся под воздействием определенной идеологии. Нужно понять те идеологические проблемы, которые могут быть вызовом для нашей цели – сохранения наследия иммигрантов. Нужно понять, как сама эта идеология и само-цензурирование являются частью культурного кода, присущего нам самим. Может оказаться, что добровольная само-цензура является частью наследия большинства обществ мира, и западный мир тут не свободное исключение; более того, это – одна из немногих общих площадок для взаимопонимания и культурного взаимодействия. Ведь при общении с выходцами из других культур нам важно понять не только «о чем мы можем поговорить», но и, что более важно, «какие темы нельзя затрагивать».
Все эти сложные взаимоотношения между культурными кодами отражаются в литературе писателей-мигрантов. Более того, каждый роман – это концентрированное вместилище культурных кодов; мигрантский роман – он вообще ни о чем другом, как только об этом. И если читать его, не стараясь «понять» с точки зрения своей культуры, а обращая внимание на моменты «непонимания» - можно как выявить элементы этого пресловутого культурного наследия, так и увидеть причины и характер несоответствия между ценностями культуры страны исхода и хост-страны.
Потому что, (несмотря на стремление к безоценочности в академическом дискурсе), различия в культурных кодах разных обществ – это во многих случаях вопрос ценностей этих обществ.
*«Он втайне стыдился своей неспособности улавливать культурные коды. Можно сколько угодно притворяться своим, но не стать тебе своим, если не просекаешь костюмы для Хэллоуина», Лара Вапняр, "Всё еще здесь", гл. 11
** см. Притч. 13:25
** см. Притч. 13:25
